Руслан Кузнецов (ruslankuznetsov) wrote,
Руслан Кузнецов
ruslankuznetsov

Abuse

Photobucket

У этого емкого слова в английском языке есть несколько значений: надругательство, плохое обращение, злоупотребление, использование, порча, совращение. Всем этим занималась религия в отношении меня на протяжении 28 лет. За исключением последнего, может быть.

В любом цивилизованном обществе за такие дела дают тюремные сроки, часто серьезные. К примеру, за порчу чужого имущества — в России это статья 167 — можно получить два года тюрьмы. Два года! Двадцать четыре месяца, изо дня в день, кто-то будет просыпаться на нарах только потому, что поломал, порвал или сжег какие-то принадлежащие мне вещи или предметы. Которые можно купить еще раз. Которые, в конце концов, рано или поздно все равно портятся.

Но как быть с порчей моего разума, моей вечной души, моего навсегда ушедшего детства и юности? Кто за это будет отвечать? Какие тут могут быть сроки?

Ведь мне с самых малых лет вкатывали в мозги ложь — дома, в школе, в церкви. Советская газета «Правда» врала в каждом своем выпуске. Телевизор врал. Правительство врало. Пресвитер церкви врал. Врали практически все взрослые вокруг меня. Вранье так пропитало мою жизнь, что я врал даже сам себе. И при этом верил своей лжи. Я вырос изуродованный враньем, не зная, что являюсь уродом. Потому что вокруг меня были точно такие же уроды.

Мое воспитание, как личности, проходило в диких условиях насквозь прогнивших коммунизма и баптизма. Без моего ведома и разрешения меня ухватили две эти силы и лепили из моей души того раба, который им был нужен. Я пересказывал рассказы о Ленине и заучивал золотые стихи из Библии, выступал в Доме Пионеров и посещал воскресную школу, пел в детских хорах об Октябрьской революции и о чудном Божьем чертоге.

Обе стороны с одинаковой прытью учили меня жить, советуя и рекомендуя, разрешая и запрещая все, что там и там считалось уместным. Десятилетним ребенком я лавировал между двумя станами прямо на линии фронта, успевая вовремя снять пионерский галстук в коридоре церкви и ухитряясь не говорить по инерции «аминь» в конце стихотворения Пушкина в классе. Я каждый день проводил несколько часов среди неверующих детей и взрослых, но не мог с ними пойти в кино на «Дети капитана Гранта». Мне запрещали слушать светскую музыку, притом, что я на протяжении восьми лет пять дней в неделю посещал музыкальную школу.

В церкви меня учили креационизму, в школе — эволюции. И там, и там имелись свои неоспоримые факты и доказательства, как исторические, так и научные. Я беспомощно метался между двух теорий, пока однажды, скучая в церкви во время очередной проповеди, не изобрел свой, третий вариант. Только потом, став постарше, я узнал, что так гениально созданная мною концепция уже существует, и называется она «Теория Ламарка».

А еще мне приходилось иметь два комплекта друзей — школьных и церковных, которые между собой даже не были знакомы. А потом появился третий комплект, из другой, автономной церкви.

При этом и та, и другая сторона пыталась оградить меня от соперника. Одна утверждала, что скучные, серые баптисты являются распространителями религиозного опиума и образцами поповского пережитка. Другая же доказывала, что злые советские коммунисты — это мирская кодла гордецов, идущих прямиком в пылающий ад.

Сегодня, оглядываясь назад, я удивляюсь недалекости и безжалостности представителей этих сторон — взрослых людей, регулярно и невозмутимо ставивших меня, маленького стеснительного мальчика, один на один перед труднейшим выбором. Так, если бы я не вступил в пионеры, то стал бы изгоем в классе (хуже может быть только самоубийство, особенно когда речь идет об изгое в детском коллективе). А если бы вступил, то попал бы в такую же ситуацию в церкви, причем, не только я сам, но и вся наша семья.

Я, понятное дело, вступил. Но «понарошку». «Когда все будут читать присягу и произнесут «я клянусь», ты ничего не говори, не клянись», — напутствовала меня мама. Мол, ты как бы и пионер, но и нет. Ибо баптист. И я молчал, где было нужно. И снимал галстук, отойдя несколько шагов от школы (хотя должен был носить всегда, если одет в школьную форму). А когда меня в церкви спрашивали вступил ли я в пионеры, я мямлил в ответ что-то непонятное и уводил разговор от темы. И страдал.

Потому что был вынужден постоянно хитрить, привирать и отмалчиваться. Потому что не мог и не хотел вслух признаваться, что я верующий в Бога — моих старших братьев били и чморили всей школой именно за это признание, в том числе и по наводке учителей. Поэтому, когда весь наш класс в субботу шел в кино, я «уезжал к бабушке». Если же в воскресенье по телевизору показали «Четыре танкиста и собаку» или «Приключения Шурика», и в понедельник в классе только об этом и галдели, то у нас «ломался/продавался/на время отдавался соседке» телевизор.

Взрослым дядям и тетям по обе стороны баррикад вряд ли приходило в голову, с какими трудностями сталкиваемся мы, их дети. Наш мирок не затрагивали надзвездные проблемы взрослых, но зато земные последствия этих проблем трепали нас совсем не по-детски. И калечили.

Сегодня модно тыкать пальцами в католиков-педофилов, цинично испаскудивших нежную психику мальчиков и девочек. Но ведь психика страдает не только от развратных действий изголодавшегося мужика — ее могут покоробить и некоторые другие события. Презрение одноклассников, например. (Мои друзья из консервативных церквей могли бы много об этом рассказать).

На психику воздействовали и постоянные нелепые запреты и ограничения, накладываемые фанатичными вождями обеих сторон. К примеру, в церкви были запрещены любые «официальные» спортивные занятия или соревнования, в школе же от спортивных способностей зависел авторитет каждого мальчика и его место в классной иерархии. И наоборот: многие дети искренне верили в Бога и дружили только с детьми из их церкви, что вызывало насмешки, неприязнь и отторжение целого пласта взрослых и детей в светском обществе.

Мы, сыновья и дочери больной, разлагающейся с самого ее рождения страны, были покалечены войной советских людей с Разумом не хуже, чем юные католические воспитанники их похотливыми пастырями. Мы так же молча принимали все, что нам навязывали взрослые и терпели все, что за этим следовало. Мы думали вопреки внутренним ощущениям и действовали вразрез со своей совестью. Нас «употребляли» обе стороны так, как им было нужно и настолько, насколько хватало у них ума, а у нас способностей.

А потом мы выросли. И те из нас, кто, набравшись смелости и благоразумия, раз и навсегда покинули ставшие родными тюремные стены, поняли, что ни коммунизм, ни баптизм, ни другой какой фальшивый по своей сути «изм» никогда не имел право на существование и никогда не должен был управлять нашими жизнями и портить наше самое дорогое «имущество» — мозги и души. Поздновато, правда, поняли.

Так что пусть мое прошлое уже не вернуть, пусть шрамы в моей голове и в моем сердце останутся до конца моей жизни. Есть зато невостребованная и неистраченная энергия, собиравшаяся все эти рабские годы где-то глубоко в самом центре меня. Последние пять лет она превращается в лютую ненависть к любому, даже малейшему, проявлению какой угодно религии — коммунистической ли, христианской ли — и вот-вот достигнет своей критической массы, а затем, с позволения Всевышнего, выльется на просторы. Интернета, для начала.
Tags: Религия, статьи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments